Карпаты. По зеленым долинам

Карпаты. По зеленым долинам и светлым полонинам

Больше тысячи километров прошли-проехали участники экспедиции «Карпатская дуга» по горным дорогам Польши, Словакии, Украины и Румынии.

 

У этих стран немало общего. И общность эта определена во многом Карпатскими горами. Приметы глубокой старины, традиционный уклад жизни народов, которые их населяют, — не только дань памяти.

 

Прежде всего, это наилучшее (если не идеальное!) приспособление к природе гор, норма бытия среди лесистых вершин и стремительных потоков.

«Для стежки не проходи мимо гостинца»

— Сначала за овцами «порташем» ходите, а як обогнете склон, так сразу на «хиднык» выскочите. По нему до леса добежите, а там уже «возовкой» и до села доберетеся...


Так определил старый чабан путь с Боржавской полонины в долину. Наша дорога в горах была вычерчена на карте, однако чаще лежала на конце языка. В Польше, а тем более в Словакии, проблем не было. «Идзьце просто!» — объясняли поляки.

 

И мы уверенно топали по наезженному большаку, понимая, что нужно идти прямо, никуда не сворачивая. «Шченсливэй подружы!» — желали нам сердобольные старушки, снабжая прохладной водой из своих колодцев, и мы согласно кивали головами.

 

Правда, иной раз в этом напутствии слышалось не то пожелание «широкой дороги», не то «счастливых подружек», однако на этот счет мы не особенно переживали: во все времена и то, и другое было нелишним для дорожного человека.


В латиноязычной Румынии же дорожные расспросы, как правило, не обходились без карандаша и блокнота. Правда, и там звучащее резко и подстегивающе, как барабанная дробь, пожелание «Друм бун!» уже на следующий день легко соскакивало и с нашего языка.


«Для стежки не проходи мимо гостинца» — правило, которое в Карпатских горах мы усвоили быстро. И большая торная дорога в долине, и узенькая тропка на холмистой полонине одинаково важны для путника.

 

Много в горах разных дорог. И у каждой своя работа, свое назначение и соответственно этому свое местное название. «Хиднык», «пиштак» — так, мы слышали, называли пешеходную тропу, доступную и вьючной лошади.

 

 

 

 

«Лавка» — это пешеходная дорога через речку, по-иному — две колоды, положенные поперек неширокого потока. Дороги-«улицы» соединяют хуторки, разбросанные по склонам, с центральными сельскими трассами.

 

«Сутки» — это огороженные пастушьи протяжения, ведущие из сел на полонины. На самих же полонинах в некоторых местностях дороги называются «плаем» (в отличие от «суток» они не имеют ограждений).

 

Кстати, нередко именно безлесные полонины в недалеком прошлом были наиболее удобным путем, соединяющим соседние долины. Несколько лет назад мне довелось пересечь Карпатский хребет в районе села Либохоры Турковского района.

 

Позже я узнал, что полонина, по которой мы перевалили горную гряду, раньше называлась «Русский путь». Издавна жители окрестных сел этим путем перегоняли скот на ярмарку.


Конь, а на нем всадник, корова, а рядом пастух, овца, а за ней — чабан. Так издавна в горах животные прокладывают дорогу человеку. «Порташ», «трапаш», «вагаш», «урма», «перть», «прогон» — все это наименования овечьих стежек-дорожек, которыми пользуются и люди.

 

Нередко и звериные тропы становятся пиштаками. Ходить по таким стежкам не очень удобно. И на гладкой дороге люди ноги ломают, что ж говорить про горные тропы.

 

Я, например, никак не мог приспособиться к ходьбе по полонинным, глубоко врезанным в землю стежкам, прикрытым сверху травой. Перед собой, под ногами, дороги не было видно. Приходилось все время смотреть вперед, чтобы угадать направление пути.

 

Для нормальной ходьбы по таким тропам карпатцы раньше пользовались вместо посоха длинными древками топориков. Помогал поддерживать равновесие на крутых склонах и держать стан прямо широкий кожаный пояс с несколькими застежками.

 

Ширина его у «бокорашей» — сплавщиков плотов — была такая, что он доходил аж до подмышек. Мы видели такие пояса у овчаров Румынии. Один загорелый усатый дядька, одетый вполне по-городскому, даже щеголял в нем на вокзальной площади в Бае-Маре.


...Приметой многих карпатских дорог издавна были «фигуры» — придорожные кресты. В Словакии возле села Мала Поляна мы обратили внимание на фигуру, которую в начале века поставили на обочине «американские верники» — так было высечено на постаменте.

 

Видать, верующие американские словаки родом из здешних мест. С полонин и перевалов хорошо видны многие дороги внизу. По ним, как и сто, и двести лет назад, уходят карпатцы на заработки. По ним же неизменно возвращаются назад. Или возвращают долг в виде фигуры-креста...


— Ховайтесь, хлопцы, под крышу, — предложил хозяин «хижки», что стояла под горой на окраине словацкого селения Светлица, где застиг нас ливень.


Мы воспользовались предложением. Однако прятаться под широким навесом кровли пришлось не от дождя, а от солнца. Пока мы сбрасывали рюкзаки, туча умчалась дальше, и солнце с прежней силой запылало над долиной.

 

 


 

В тени под выступом крыши, который поддерживали несколько столбов, было прохладно и свежо, откуда-то сбоку даже подвевал ветерок.


На подобные галереи я обратил внимание и в других районах Карпат. Кое-где они опоясывали все жилое строение. Назначение этого «архитектурного излишества» весьма прозаично: под широким выступом крыши на просторной террасе во время частых в горах дождей можно спокойно заниматься хозяйственными делами.

 

Нередко все пространство галереи от пола до крыши заполняют дровами. Поленья в печи обогревают дом изнутри, поленницы вдоль стен утепляют строение снаружи — практично, удобно, выгодно. Галерейное пространство, кстати, могут заполнять и сеном, и кукурузными стеблями.


Спрятаться от дождя можно не только под крышей дома. Во дворе карпатца множество навесов, сарайчиков, строений-«притул».

 

Показательна в этом отношении гуцульская хата с «граждой». Она представляет собой комплекс жилых и хозяйственных построек, промежутки между которыми заполнены высокой срубной стеной.

 

Так вот эта деревянная гражда (ограждение) по всему периметру увенчана двускатной крышей. Выступ этой кровли в сторону двора служит местом хранения дров, разного инвентаря, возов.

 

Осенью во время затяжных дождей и зимой во время снежных заносов крыша ограды позволяет поддерживать удобную связь между жильем и всеми хозяйственными службами.


«Зробы хату з лободы, а в чужую не веды», — требовала молодая украинка от мужа. Что ж, где-нибудь на Херсонщине можно какое-то время перебиться и в наскоро слепленной мазанке. Для горца же строительство своего жилища — дело чести.

 

Дом должен быть основательным, прочным, защищенным толстыми стенами и высокой оградой. Природа гор очень сурова. Поэтому для карпатца девиз «Мой дом — моя крепость» это прежде всего способ выживания, насущная необходимость в защите себя и своей семьи.


Высокие кровли (они бывают раза в три выше видимой части стены — с таких крыш быстрее сползает снег и стекает вода) карпатских домов и церквушек видны издалека. Многие из них удивительно похожи на ели, что растут рядом на склонах.

 

Дело в том, что и поныне в Карпатах крыши кроют щепой, которую здесь называют «пикой», или «дранкой». В одном селе мне удалось увидеть, как ее заготавливают. Сначала специальным ножом (рукоятка к лезвию прикреплена под прямым углом) раскалывают еловые чурбачки.

 

Потом дранку, которую зажимают в примитивном станочке на скамье с помощью ножной педали, обрабатывают стругом — ножом с двумя рукоятками. Один (верхний) конец щепы стесан в виде клинышка.

 

Это делается для того, чтобы дранка, накладываемая одна на другую, покрывала крышу ровным слоем. Иногда стесывается боковая сторона щепы, с противоположной же стороны в торце выдалбливается прорезь. В этом случае полоса щепы на кровле представляет собой ряд дранок, вставленных друг в друга.


...Многое в Карпатах в прошлом. Это касается и народного зодчества. Однако везде — и в долинах, и высоко в горах — взгляд постоянно натыкается на сожки-«вешальники», рубленные из толстенных плах стены, покрытые дранкой крыши, возы (посреди одного двора в Польше мы увидели даже старую телегу, в которой были посажены цветы)...


Да, здесь, в горах, традиции живучи, и не только потому, что это — дань памяти.

 

 


Слава не висит на воротах...

Так уж получалось, что мы нередко сбрасывали рюкзаки и, наполнив водой фляги из придорожных колодцев, отдыхали в тени массивных и высоких ворот.

 

Их было много на нашем пути — и в горных селениях, и за их околицами, и даже на пустынных горных перевалах. (Я даже не имею в виду те, которые разделяли государства.)

 

Тень от дощатых оград спасала от жары, у ворот же можно было спрятаться и от дождя, и даже пересидеть ливень. Дело в том, что многие из воротных сооружений были увенчаны самыми настоящими кровлями из щепы.


— Недаром у гуцулов, — объяснили нам в Ужгородском музее народной архитектуры и быта, куда мы попали на следующий день после словацкого участка маршрута, — замкнутые дворы называются «граждой» или «хатой з брамой».

 

Ограда и ворота придают дворам вид маленьких горных крепостей. Ведь в Карпатах издревле было от кого защищаться — от ворот поворот здесь получали и дикий зверь, и лихой человек...


Украинская «брама» — это больше чем просто «ворота». Это — центральный уличный вход в усадьбу, широкий дощатый въезд для возов и праздничных церемоний, место, где встречают дорогих гостей и откуда провожают родных в дальнюю дорогу.

 

Традиция сооружать массивные высокие ворота издревле бытовала среди зажиточного населения. Как правило, ворота должны были быть всегда закрытыми. Лишь в отдельных случаях (когда кто-нибудь умирал в семье или во время свадебных торжеств) ворота распахивались настежь.

 

Обереговая функция ворот выражалась в том, что на столбах вырезались различные магические знаки, символы Солнца. Иногда над воротами вешали черепа животных, рога, которые отпугивали злую силу. Прибитые вниз головой тушки птиц — ворон, сов, орлов — считались знаками духов — опекунов дома.


У карпатских румын ворота-въезды называют звучным словом «портал». Как правило, их основу составляют высокие четырехугольные деревянные столбы с геометрическим орнаментом, особенно в нижней части.

 

По бокам портального входа — две калитки, над ними, как и над воротами, двускатная крыша, которая делает сооружение еще более монументальным. Нередко такие въезды в румынских селах украшены шапками из больших гвоздей и темной железной оковой, а над калитками — ажурной резьбой.

 

Подобные порталы нам довелось увидеть на севере Румынии в селении Ваду-Изей под Сигету. За некоторыми из них не было видно даже жилых строений.

 

Создавалось впечатление, что хозяева, возводя эти помпезные арки-въезды, стремились перещеголять друг друга.

 

Слава не висит на таких воротах, но и мимо них она в дом не войдет. Кстати, в соседнем с Ваду-Изей селении сохранились общественные ворота — при въезде в него. Раньше такие пропускные ворота были во всех селах.


Я у многих спрашивал о назначении этих триумфальных порталов. Вразумительного ответа так и не получил. Уже в конце путешествия в Румынии, пересекая Карпатскую гряду с запада на восток, мы поднялись на Прислопский перевал.

 

За внушительными воротами, сооруженными на щебнистом перевальном пятачке, открывался другой вид — другие горы и другое небо. И другим вдруг стало состояние души. И обязательно нужно было переступить через некую символическую черту, пройти через ворота, чтобы это состояние прочно стало твоей новой сутью.

 

Миновав ворота, мы уверенно приняли в себя новый подоблачный мир и продолжили по его склонам свою дорогу...

 

 

 

«Добра штука те вивци...»

— За здоровье! — произнесли мы традиционный тост, поднимая чарки. Однако чабаны не торопились опорожнять свои «пугарчики». Один из них двумя пальцами огладил усы и степенно добавил: «Худобы и всех нас!» Только после этого овчары выпили.


Забота о скотине для карпатца — дело святое. Будут здравы кони, коровы и овцы — будет здоровье и у людей. А с ним — богатство и лад в карпатских семьях. Жителей низин кормит хлебное поле, для горца же скотина — это больше, чем еда.

 

Это образ жизни, смысл существования. «Добра штука те вивци: и кожух, и свита, и губа сыта», — утверждали гуцулы.


Когда же и где возникло пастушество в Карпатах? У румын долатинские термины, связанные с этим родом деятельности, по всей вероятности, дако-фракийского происхождения. Оттуда, с юга, скорее всего, скотоводство распространилось по всем Карпатам.

 

И сегодня в материальной культуре, скажем польских гуралей-пастухов, и в их фольклоре много черт, когда-то принесенных валахами (так звали румын, а «влахами» — итальянцев) с востока и юга и сходных с культурой живущих в Карпатах украинцев и румын.

 

Почти во всех регионах карпатцы пасут скот по правилам, установленным много веков назад. До настоящего времени в Карпатах сохранились ежегодные кочевки пастухов с овцами на летние пастбища в горы. В различных странах, правда, свои пастушеские традиции и обычаи, связанные с отгонным овцеводством.


Из-за необходимости охраны растительности в Татрах (большую их часть занимает Народный парк) уже несколько лет отары овец отправляют с Подгалья по железной дороге на высокогорные пастбища Сандецкого и Низкого Бескидов и в Бещады.

 

Румынские крестьяне нередко и сегодня объединяют свой скот в одну «тырлу» (хозяйство на горном пастбище; слово, кстати, совсем не латинское, в отличие от большинства слов в румынском языке), сообща внося плату за летний выпас и нанимая чабанов.

 

Число овец в отаре на тырле может доходить до тысячи. Доходы и расходы, как правило, делятся по количеству скота, содержащегося у каждого хозяина. Раньше нередко бывало так, что хозяин, владевший большой отарой, создавал свою тырлу и сам нанимал чабанов.

 

Те могли пасти свой скот в хозяйстве тырлаша-владельца, но молоко и шерсть — продукция, даваемая их скотом, по стоимости намного превышавшая стоимость содержания овец в отаре, — оставались в его собственности. Чабану доставался лишь приплод от своего скота.


Украинские овечки, как правило, летом тоже пасутся на горных пастбищах — полонинах. Как нам рассказывали в Закарпатье, для верховинца нет более значимого праздника в году, чем весенние проводы на полонину.

 

В этот день производился  «задий» — замер молока. Это было необходимо для того, чтобы распределять потом получаемое молоко (или приготовленную из него брынзу) между хозяевами овец.

 

После дойки самый старый пастух бегал по кругу и бросал соль овцам, чтобы те следовали за ним. Он трижды обегал круг, а другой три раза стрелял из ружья. Верили, что этот обряд способствует сохранению овец в горах.


На полонину первым подымался старший чабан. Сначала он заходил в «колыбу» — пастушью хижину — бил слева от себя топором по стене, потом бросал на очаг подкову, которая охраняла стойбище от грома.

 

После этого трением сухих щепок пастух добывал «живу ватру» (живой огонь) и зажигал очаг, в котором огонь поддерживали все лето. Если он по какой-либо причине гас раньше, чем кончался выпас, то, считалось, отару могла ожидать беда.

 

Из огня вытаскивали угольки, бросали в воду и ею кропили овец. Многие из этих обрядов уже в прошлом. Однако кое-что сохранилось.

 

В одной из колыб на Боржавской полонине мы были свидетелями того, как во время вечерней дойки старший чабан сердито оборвал своего товарища, из уст которого слетело бранное слово. Нам он позже объяснил, что когда доят овец, нельзя ругаться, свистеть, приветствовать гостей и рубить дрова.


Пастухи во всех карпатских странах составляют особую касту. Проведя все лето на горных пастбищах, они постигают некую неведомую для остальных суть поднебесного бытия, размеренную поступь времени.

 

И огоньки села, которые иногда слезятся внизу, порой кажутся им лишь слабым отражением такого ближнего и понятного света звезд, что зажигаются вечерами над лесистыми вершинами...

 

 

 

Дочери горных ветров

...Мы расположились в буковой роще под самой полониной. За привальными хлопотами не заметили, как наступила ночь. Круторогий месяц повис над деревьями. На земле тени от их ветвей переплелись, образуя узорчатое покрывало.

 

Казалось, отбрось его — и откроется новая земля, другой мир. Между темными кустами орешника вдруг появилась светящаяся точка. Она плавала в ночи, будто кто-то одинокий и неприкаянный искал со свечой дорогу в лесу.


— Светлячок, — уверенно сказал мой спутник.


Прошло некоторое время, и я услышал за спиной его тихий вздох:


— А може, и шо другое...


О «другом» мы уже были понаслышаны от чабанов на полонине, где провели предыдущую ночь. Овцы в загоне успокоились после вечерней дойки. Лишь изредка со стороны кошары доносилось теньканье колокольчиков.

 

Пыхали сырые буковые поленья в костре, над которым висел большой чан с сывороткой. Сквозь дым подрагивали низкие звезды. Старый чабан засунул за голенище сапога сопилку, на которой до этого выводил незатейливую мелодию, и поведал о том же самом. Теперь уже словами.


— Не при мне то было, но наши сельские знатники верно говорят. Как-то в колыбу к молодому овчару влетела деваха, яких по наших горах поискать. Ну прямо тебе писанка. Просит: спрячь меня, добрый человече.

 

Не успел овчар и слова молвить, как в колыбе выросло страшидло в шерсти. Дико закричало и разодрало пополам ту красавицу. Одну половину слопал, а другую закинул за спину и исчез в лесу...


Много подобных историй доводилось слышать у дымных полонинных костров. «Если и жить на этом свете, то на самом его верху», — говорят карпатцы. Речь идет о горных пастбищах — полонинах.

 

А еще — о таинственных женских существах, которые издавна облюбовали полонины. В польских Татрах их называют «дивоженами», у румын — нимфами-«иелями».

 

Румынские иеле, правда, больше обитают в лесах, где неустанно прядут нити людских судеб. Однако летом они все же сырым чащам предпочитают солнечные, открытые ветрам карпатские плоскогорья. Именно с ветрами связывают полонинных красоток украинцы, называя их «повитрулями».


«Кто видел — не скажет, кто знает — тоже не скажет, а кто и скажет — так сам черт сказанное не разберет» — такие вот примерно ответы я получал от чабанов, которых расспрашивал о повитрулях.

 

А между тем в карпатских селах о них вспоминают частенько по самым различным поводам. «Смотри, а то повитруля тебя украдет», — пугают бабушки внуков, которые любят забираться в лес аж под самые полонины.

 

«Окрутит тебя повитруля — узнаешь почем коряк ветра», — предупреждают матери своих непутевых сыновей. «Ты там ненароком не с повитрулями кохаешься?» — подозрительно спрашивает жена у мужа, когда он, небритый, пропахший дымом, возвращается с полонины.


Какая же она, карпатская повитруля? Как выглядит? Слухов о ее красоте много, однако никто в точности не может нарисовать ее портрет. Одним врезались в память ее длинные волосы, другие вспоминают голубые холодные глаза, третьи твердят про выразительные тонкие брови.


Повитрули — дочери горных ветров. Вольными ветрами они рождены, пахучими ветрами выкормлены, на крыльях ветров переносятся с места на место. Ветер всегда у повитрули в голове, а если туда еще попадет что-то злое и повитруля вдруг раскапризничается, то уже и готов вихрь.

 

Он может, скажем, обкрутить дерево и тонко-тонко подняться вверх — буковый лист, который не падает на землю, а будто бы зависает в воздухе и резко взмывает над ветками — верная примета вихревого танца повитрули.

 

Если в вихрь, который сотворила повитруля, попадет человек, то его так покрутит, что ни одна шептуха-знахарка на ноги не поставит.


Любовные утехи для повитрули, что материнское молоко для несмышленыша. Если кому девять ночей подряд снится любимая, то на десятый в ее образе спускается с полонины повитруля. У чабанов, которые ни в чем не отказывают своим ветренным любовницам-повитрулям, овцы всегда в целости и сохранности...

 

 

 

«Где грибовно, там и хлебовно»

По дороге из Крайней Поляны в Медзилабож мы встретили пожилого словака, карманы которого были набиты грибами.


— Это грабки, — охотно объяснил он. — Как раз их срок.


Через несколько часов в деревушке Рокитовец нас угостили грибной «мачанкой».


— Сначала варишь грибы с цибулей. Потом воду сливаешь, добавляешь сметану, молоко, муку и опять варишь. Прима выходит! — с удовольствием рассказывала хозяйка, пока мы уплетали ее грибное варево.


В это время в летнюю кухню, где мы расположились, зашел внук с торбочкой грибов. Разложил их на столе и стал взахлеб выдавать, где какой нашел. Тут же мы узнали, что местные называют белый гриб «запахом» (в украинских Карпатах он известен, как «правдивый гриб»), а сыроежку — «голубинкой».


Вечером мы расположились на ночлег в лесу возле села с экзотическим названием «Гавай». Отойдя от палатки шагов на десять, под горой я нашел с десяток грабков и сыроежек. Вышла отличная грибная жаренка...


Так мы и продвигались — от одной грибной полянки к другой, от одного грибного блюда к другому. Грибная охота для жителя лесистых Карпат совсем не то, что для степняка вылазка за грибами в ближайшую посадку или балочку.

 

Трудно порой в горах достается пропитание. Если для украинца-гречкосея, скажем, борщ — это олицетворение пышной природы и ее даров, то в Карпатах хозяйки, случается, говорят: «Не знала, с чего поливку сварить, так борщ сварганила».

 

То есть борщ — это, прежде всего, блюдо, которое приходится готовить из-за скудости добытого на огороде. На него надеялись, однако ж и не плошали, когда наступала грибная пора.


Давно усвоили в Карпатских горах: что в лесу соберешь — с тем и зиму в своей хижке проведешь. «Где грибовно, там и хлебовно», — утверждали карпатские грибники. А ими были в горах почти все от мала до велика — от старосты и сельских чинов до последнего сельского бедняка и шалопая.

 

Жители горных сел и хуторков вольно бродили по лесам и полонинам, собирая их дары, — грибы и ягоды считались ничейными и принадлежали всем независимо от положения в обществе, права собственности на тот или иной участок леса.

 

Нередко в лес выбирались целыми семьями, а в иные урожайные годы даже выезжали на телегах, доверху заполняя их грибным добром (скажем, опятами). Для некоторых грибы были и неплохим заработком.

 

В Волопце нам рассказывали, что осенью местные жители сдают грибы австрийским фирмам, которые специально за ними приезжают в Украину. И поныне обвешанных вязками сушеных грибов карпатцев можно встретить на всех базарах. Добираются они даже до столичных городов других стран.


В Польше, где так любят украшать свои дворы цветами, на одной из клумб я заметил полуметровые грибы, вытесанные из дерева и покрашенные.

 

Бесспорно, что для карпатца грибы — хлеб насущный, однако одновременно это и диво, которое радует взгляд и в лесу, и на лужайке перед домом...


Богата природа Карпат: и лес, и травы для овец, и грибы повсюду, и рыба в горных речках.
Но взять все это богатство можно только трудом — усердным и кропотливым.


В избранное (0) | Ссылка на статью | Просмотров: 17988 | Версия для печати

Добавить комментарий
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь.